Предлагая интервью звезде такой величины, как Алик Якубович, я на 90% был уверен, что меня отправят куда подальше. А он возьми и скажи: «С удовольствием, Максим, я польщён, что обо мне хотят написать!». В мастерской Алика, намоленном им месте, я попробовал тот самый чай, который помогает создавать ему тексты и фотографии, и проникся временем, пространством, частотами и ритуалами знаменитого «утреннего пешехода», рыбака, забросившего сети в наши души. Да-да, того самого, который придумал дружбу не в фейсбуке, секс не по телефону, любовь не по скайпу – ну, в общем, вы помните.

cover-stan-1– Когда говорят про нижегородских прозаиков, в первую очередь вспоминается Прилепин, когда говорят про нижегородских поэтов, в первую очередь вспоминаешься ты (есть там группа дарований, которые ежегодно читают стихи на фестивале «Стрелка», но их, как сказал Дмитрий Быков про одну поэтическую тусовку, «в природе не существует»). Прилепина издают, он живёт на свои гонорары. Ты издаешься сам, хотя, я уверен, тебя бы с радостью издали. Тот же Быков как-то сказал, что брать деньги за литературу так же странно, как за любовь. Ты тоже так считаешь?

– Предложения издать меня были, но я в своё время отказался – может быть, и зря. Мои бывшие московские издатели, с которыми я сотрудничал до 2008 года, мне предлагали, но они хотели сделать выборку, некое избранное. Я не захотел – на тот момент у меня и книг-то вышло немного, две или три. Но самое печальное, что я отказал Игорю Манну: он очень увлёкся чтением моих стихов, в третьей книжке есть даже его высказывание, какой Якубович хороший парень, и он захотел меня издать. Но сделать это он собирался на обычной бумаге, а проблема моих книжек в том, что они не могут издаваться на обычной бумаге. Проблема фотографий в том, что они должны быть хорошо напечатаны. Книга для меня – и книга, и альбом, я отчитываюсь за какое-то время, показывая свои фотографии. Так что я дважды отказался – может, повторяю, и зря. Потому что не очень дешёвый это процесс – издавать книги в таком качестве, с жесткими обложками, в тиражах. Есть клиенты, которые закрывают мне часть денег, – например, «Ростелеком» и «Партком», они берут мои книги на подарки (делают потом суперобложки со своими логотипами и дарят своим клиентам). Это значительная часть тиража, и это облегчает мне жизнь. И потом, они тем самым вроде как популяризируют меня по всей стране; в общем, как-то мы с ними дружим.

15540752_1193733967383012_1124208040449111292_o

– Ты ведь начал писать стихи в достаточно зрелом уже возрасте, причем, насколько я помню, этот процесс у тебя был тесно связан с прогулками пешком. Сейчас ты тоже сочиняешь во время прогулок? Или сидя в мастерской тоже можно стихи писать?

– Сидя в мастерской почти нельзя – нет, когда, скажем, снимаешь натюрморты, приходят какие-то мысли иногда. Но сейчас, в силу загрузки, я пишу в основном утром. У меня есть некий утренний ритуал: я просыпаюсь, завариваю себе вот этот чай, что мы сейчас с тобой пьём, и пишу три страницы такого фрирайтинга. Анализирую немножко прошлый день, думаю о будущем дне, и во время этой дневниковой службы иногда рождаются строчки, которые являются толчком к созданию стихов. То есть обязательно вот эти пункты: утро, три страницы, зарядка, душ, и всё это с чаем, и неизвестно, где выплывет – может, и не выплывет вовсе, а может, выплывет во время зарядки или под душем. Под душем вообще отлично заканчиваются темы – они могут начинаться где-то в другом месте, но именно под душем ты их дорабатываешь. Как в том фильме Вуди Аллена про работника похоронного бюро, который мог петь только под душем. Поэтому не совсем это кинокомедия, как нам сказали.

Пешком я по-прежнему стараюсь ходить, и во время прогулок тоже приходит много мыслей, но что-то, видимо, изменилось – может быть, не хватает общения, общение у меня сейчас очень суженное. Или не хватает впечатлений. Или я исписался. А может, я уже не тот гормон – я не знаю. Надо просто спокойно идти и наблюдать – за собой, в том числе. Искать. Это способ жизни.

13516513_1037449079678169_4031960146197271575_n– Многие пишут, что в жизни ты выглядишь именно таким, каким тебя представляешь, читая твои стихи. То есть что ты полностью соответствуешь своим видом тому, что пишешь. А вот если бы в жизни бы ты был не высоким сухощавым красавцем, а, допустим, лысым коренастым толстяком, ты писал бы так же? Вообще ты много внимания уделяешь своей внешности, тому, чтобы «соответствовать» своим стихам?

– Честно говоря, я не очень себя представляю высоким стройным красавцем. (Смеётся.) Может, в стихах я так и выгляжу, но иногда я вижу себя на фотографиях – сейчас же многие снимают какие-то мероприятия – и, честно говоря, не очень себе нравлюсь. Хотя в моём возрасте это уже не очень важно – нравиться себе. А что касается того, слежу ли я за собой – чтобы оставаться фотографом, приходится это делать, потому что есть уже какие-то проблемы, связанные с возрастом. Я стараюсь делать зарядку, стараюсь ходить пешком, старюсь не пить, как раньше – я не так уж много пил, но тем не менее.

Мне очень интересно жить – вот несмотря на мой возраст, мне стало интереснее жить, даже сильно интереснее. У меня замечательное общение со взрослым, 75-летним, человеком, скульптором Вячеславом Михайловичем Потапиным, мы проводим много времени в разговорах об искусстве, о жизни, о работе – я у него учусь работать. Это человек, которого покупает Третьяковская галерея, который перенёс в жизни не одну трагедию, и его живой пример позволяет мне понимать, куда надо двигаться. Сейчас мне стало легче, у меня нет провалов в грусть, пусть даже и светлую.  У меня есть некое присутствие в бизнесе, которое длится по десять лет, и каждые десять лет у меня такие кровавые расставания – это очень меня убивает, но и даёт мне силы и новое понимание жизни, позволяет увидеть моих настоящих друзей и выжить. А ещё это даёт мне новые темы – и в писательстве, и в фотографии. Я меньше времени посвящаю сейчас бизнесу и сильно вернулся в творчество – за последние полгода у меня три выставки в Москве, две моих персональных и одна с Асей Феоктистовой, на таких площадках, как The Tennis Club Gallery и Центральный дом художника. Это очень серьезно. У меня две книги (ну, то есть за последние полгода одна книга). Я практически каждый день снимаю, и для того, чтобы не быть голословным, выкладываюсь в фейсбуке – там каждый день бывает и текст новый, и фотография новая. Это не то что я такой графоман, а просто для меня это как зарядка, такой ритуал. То есть я в таком виде присутствую для своих читателей, для большого количества людей – лайкают, не лайкают, дело другое, я не собираюсь угадывать, чего им хочется. Фейсбук на самом деле очень нужное для меня явление, я через него получаю заказы, я через него сообщаю о том, что я жив – творчески, физически. Ну и как-то совершенно неожиданные бывают заходы из заграниц, когда люди хотят приобрести мои работы для журналов. То есть какая-то деятельность присутствует. Не надо ждать откликов – ты своё с утра выпустил, а дальше уж как получится.

18199135_1338945212861886_818161929865747839_n

– Ты много ходишь, но и, если верить твоим стихам, много останавливаешься, опаздываешь («Опоздать, чтобы оказаться в своём времени и на своем месте»). Тебе нужно сделать остановку, чтобы «дослушать, дочувствовать, досмотреть». Очень часто у тебя мелькает этот мотив «времени-денег» – ты против такого подхода ко времени. Эта твоя философия помогает тебе в деловых вопросах, вообще ты ей следуешь, являясь, например, директором агентства? Как ты работаешь – торопясь или останавливаясь?

– Слово «бизнес» меня дисциплинирует – если бы я занимался только творчеством, я бы особо не спешил и, может, даже зарядку бы не делал. (Смеётся.) Но в силу того, что надо прокормить семью, себя, приходится думать. Думать можно нервно и суетливо, а можно спокойно. Если поймать вот это своё дыхание, то за день можно много чего успеть, и в конце дня заняться ещё натюрмортом, который не получается уже полгода. У меня есть несколько часов, которые мне подарил брат, и очень часто этими часами я задаю некий ритм. Они разные. На деловую встречу я надеваю дорогие часы, в поездку – совершенно другие часы, если у меня день такой смежный, и творчество, и прогулка, и встреча, надеваю третьи часы. Сейчас  я достал часы, которые купил в Испании за 80 евро, когда мы ездили с Мишей Вайнштейном. О таких часах я мечтал в детстве, потому что они были только у фарцовщиков. Большие, пластмассовые, с синими цифрами. Я их надел вчера, поставил батарейку, и у меня много чего произошло – и очень ритмично, и почти без напряга. Сегодня более сложный день, но, слава богу, пока всё складывается. Я стараюсь не спешить, стараюсь каждый отрезок времени что-то сделать, довести до конца, хотя вообще мне это несвойственно.

Я инфантильный человек: все эти деньги свои заработанные я заработал, наверно, интуицией, потому что ни одной книжки по рекламе не прочитал на тот момент, когда мне уже вручали «Бренд года» за водку «Отдохни» или за «Ядрёну Матрёну». Я и в технической стороне фотографии-то не сильно разбираюсь, особенно сегодняшней, хотя в 89-м году получил Гран-при на Kodak Master Class, у меня награды, например, японских выставок – всё это делается на каком-то интуитивном уровне. Кто-то считает, что мне везет, начиная с того, что с фамилией повезло – не надо было никаких денег вкладывать, один раз называешь, и тебя долго помнят, даже гаишники. Но на самом деле я работаю каждый день, это важно. Раньше было больше свободного времени, деньги как-то по-другому давались. Сейчас всё гораздо сложнее и интереснее, всё является поводом для раздумий, для текстов – тексты приходят всё так же ниоткуда, то есть целый день у тебя проходит в каком-то движении, ты загружаешься, как компьютер, а потом у тебя «выстреливает» что-то где-то: или новый текст рождается, или идея для новой фотографии. То есть если меня замыкает на тему моих писаний, то я спокойно ухожу в фотографию, если у меня пишется, то я могу идти гулять и снимать одновременно. Долгое время тема прогулки была у меня основной, это был мой метод работы. Все мои идеи, креативные, некреативные, я мог придумать во время прогулки. Сейчас ушло в сторону чая – вот это утреннее пробуждение, двухчасовой чай, зарядка с душем и со всеми писаниями, они мне немножко «отжали» от прогулки.

1084926_484045385018544_326639593_o– Тебя редко можно встретить полемизирующим в какой-то теме в том же фейсбуке, если твои тексты и связаны со злободневностью, то ракурс там все равно философский: «Мы строим дороги,/По которым обратной дороги нет». Но, насколько я знаю, ты недоволен многими реалиями современной жизни. Выскажись на эту тему – в стихах и фотографии у тебя нет политики (или почти нет), так расскажи об этом в интервью.

– Я сейчас скажу, почему нет – потому что когда было нельзя лезть в политику, я лез как танк. Я лез в вытрезвители, дома престарелых, ходил с крестными ходами в Кировской области, собачьи бои я ещё зацепил. Это всё совок уходящий был. Сейчас социалку все снимают, люди, когда лезут в эти ситуации, чувствуют себя настоящими фотографами, у них драйв, у них адреналин. Но я не хочу заниматься фотографией, в которой нет композиции, в которой нет света. И вообще в труде меня интересует тема счастья. Я ездил на все путчи, участвовал в этом всём – правда, уже там появилась обнаженная натура, но не суть. Я в свое время, наверно, столько негатива отснял, что сейчас мне его снимать не очень хочется. Я за ним не пойду, вот хватило мне как-то этого всего. И потом, видишь, сколько этого негатива, талантливого причём, и без меня?

13006452_992047230885021_3279628013472548642_nМне хочется делать такие фотографии, где людям будут как окна дополнительные: вот человек смотрит в эту карточку и – раз! – куда-то свалил туда, отдохнул. Вот это трудно. И сделать людей счастливыми в труде тоже трудно. Я пытался снимать людей науки – не получилось. То есть я шел в тот же  ИПФ РАН, в университет, с какими-то представлениями, у меня были прекрасные шаблоны и штампы из журнала «Америка 70-х», на котором я воспитан. Я живу фотографией 50-60-70-х годов – европейской (французской, в основном) и американской. Из этого чёрно-белого пространства я не выхожу, в цвет почти не лезу – ну, бывают какие-то лёгкие ошибки. С учёными у меня не получилось, поэтому я пришёл к художникам – это моё пространство, в котором я всю жизнь жил, и не надо мне ничего искать. Вот там я вижу, как люди живут без компьютера, как они действительно что-то создают, эти мастерские, о которых я всегда мечтал, где какие-то тайны, какие-то, я не знаю, пороки зашиты. Вот это моё пространство. Я уже где-то  шесть лет снимаю этот проект – показываю 2-3 карточки, а у Вдовина, например,  я полгода провёл на съемках. Каждый выходной я к нему приезжал – он уже меня не замечает, мы с ним не общаемся, чай не пьем, я снимаю его из окна. Я жил полноценно у него в мастерской какое-то время. У Потапина я жил так же, у Кокурина, у Ледкова – вот я прихожу к художникам, они уже меня не замечают. И мы с ними в дружеских отношениях, единственное, я могу не участвовать в каких-то алкогольных баталиях, а просто наблюдать.

Я езжу в Москву, в Питер снимать художников, это, конечно, требует денег. Очень много времени провожу на выставках. Бывает так, что я уезжаю в Москву на два дня, снимаю там гостиницу, чтобы никому не мешать – просто переночевать в гостинице и ни от кого не зависеть. И по 6-7 часов в день я провожу в музеях. Это для меня прямо очень важно.

11745805_845721045517641_2063375766468213914_n– «Иволга» – сайт для женщин, поэтому вопрос женский. Многие мои знакомые девушки говорят, что про женщин ты пишешь так, будто сам был женщиной. Вот это полное понимание женской сути – «смыла глаза и губы и увидела ребёнка, по которому так скучала», «аккуратно занималась любовью, стараясь не испортить дорогой макияж» – откуда оно у тебя? Как вообще ты относишься к женщинам – восхищаешься, жалеешь, снисходительно?

– Я восхищаюсь женщинами, это совершенно точно. Наверно, мой взгляд ближе к ренуаровскому – не по изображению, не по конечной картинке, а как если смотреть фильм «Последняя любовь Ренуара»: у него же там руки не разгибаются, а он всё равно вдохновляется женской красотой. Я много времени посвящаю и посвящал женщинам, для меня это очень важная тема – другое дело, что я понимаю, как снимать красивых молодых девушек, но сейчас у меня фотографический перекос в сторону немножко другого возраста, постарше. Потому что молодые девушки – они хороши собой, но не глубоки собой, скажем так. Поэтому и подход к ним соответствующий, как к красоте формальной. А вот уже взрослые женщины такие коленца во время съёмки выкидывают, что это и может явиться таким фотографическим открытием. Поэтому моё движение в чём-то в сторону, может быть, Тулуз Лотрека, в моём проекте «Мастерская» есть раздел «Отношения художника и модели», и там эти вещи проглядываются. В фейсбуке их можно увидеть, насколько разрешают это публиковать – сейчас же это всё прикрывают.

А что касается того, что я чувствую, как женщина – меня в этом уже упрекали. Когда ещё я только набрал на компьютере свою первую книжку «Нерастворимый кофе» и в электронном виде отправил её своему товарищу Илье Климову в Москву (он тогда был арт-директором журнала «Эгоист», такой продвинутый человек), он сказал: «Алик, у меня полное впечатление, что это всё моё и у меня сп***но». И тут я понял – да, я поймал какую-то частоту, на которой живет моё поколение! И, собственно, я в ней достаточно долго так легко пребывал, потому что первая и вторая книжки прошли прямо на раз-два, да и третья книжка тоже, а дальше начались какие-то тормозные явления. По поводу того, откуда у меня это женское – я же фотограф. Я разговариваю с девушкой, с женщиной и как фотограф уже начинаю сканировать это в будущий текст. Или она ещё ничего не успела сказать, а чёрные очки я уже увидел, и дальше у меня картинка сама подвинулась – я ведь в силу своего дилетантизма ни в чём себя не останавливаю. То есть был бы я какой-то умный, начитанный, воспитанный, образованный, я бы, может, и не пустил себя в её мир, а тут у меня само – раз! – картинка разлилась, и я её записал. Вот как-то так, а все эти знания-незнания – они же кругом, не обязательно ждать, когда женщина тебе расскажет: она вошла, и ты понял, надо ли кофе ей налить или надо 50 грамм, чтобы человек вошёл в себя. Это какая-то интуиция, наверно, и потом, все мы в каких-то отношениях – у меня же и жена, и дети, они все девчонки. Иногда такого тебе скажут, что приходится пережить это.

13567059_1036780493078361_8477905388227558249_n– Вообще какие тебе женщины нравятся? Судя по одним стихам – роковые, красивые, судя по другим – ты любишь какие-то недостатки, от идеальных тел, прокачанных в спортзале, слишком веет рекламой. Твой лирический герой время от времени обнаруживает себя целующимся на кухне с чьей-то женой, но меня вот в своё время поразило стихотворение – «так и умер счастливым» (ему говорили – заведи любовницу, у тебя же есть деньги, а он всю жизнь прожил с одной женщиной). Можно ли прожить всю жизнь с одной женщиной?

– (Смеётся.) Ну, у меня это не получается – третья ходка, как ты знаешь. А бывает по-разному. Надо прожить с собой в первую очередь, это очень важно. Я сейчас захожу в какой-то счастливый период, который называется «совершенное одиночество». Нет, ни из какой семьи я никуда не ухожу, но моя семья мне позволяет находиться в этом состоянии. Моя жена меня во многом понимает, и не пилит, и не упрекает. Потому что не очень понятно – вечно у него какие-то голые женщины, и домой-то он не в восемь вечера приходит, и не всегда трезвый. Не то что меня терпят – она ведь тоже занимается творчеством, у неё свой квартет, она скрипачка и ездит на гастроли. И мы как-то друг другу доверяем в этих вопросах.

Женщина, наверно, для меня самая щекотливая тема, неразгаданная, и вот таким способом я пытаюсь её разгадать. Раньше были другие способы разгадать женщину, когда неженатые были, пропадали день и ночь – прекрасные были времена, и по балконам лазили, и по роже получали. Прямо целая жизнь, прекрасная, хипповая, ехали куда-то, ночь-полночь, гитара, вино. До наркотиков так и не дошло, всё больше сексом занимались, и это было здорово. Я же оттуда много черпаю, я постоянно туда заныриваю. Я вообще всё больше возвращаюсь к ребенку: нет, не в детство заныриваю, а просто по-детски залезаешь под одеяло, закрываешь глаза – хлоп, и ты уже не дома. Ты уже куда-то пошёл – было бы куда идти, понимаешь? Раньше в книжки «ходили», героями становились, а сейчас тоже куда-то идешь, но уже в другие частоты. К Геннадию Айги, например, к которому ну никак не пройти, он очень сложный, но мне к нему хочется. То есть здесь не просто – закрыл глаза и с кем-то переспал, это вообще другое, сейчас ты ходишь уже общаться с теми, кого нет. Ты читаешь, читаешь Геннадия Айги, и вдруг – раз! – какой-то строчкой тебя полоснуло. Книжечку закрываешь, глаза закрываешь – хлоп! – и пошёл. Это не значит, что ты с ним разговариваешь: здравствуйте, Геннадий Николаевич, я к вам пришёл – нет. А просто ты вот эту фразу вдруг начинаешь как-то закручивать – вместе с ним. И это диалог. Или, например, ты общаешься с фотографами, которых давно нет. Вот это у меня сейчас такая форма, она развивается – это труд, это работа, не то что я у станка деньги пилю, а я нашёл эту свою частоту, и она помогает мне делать фотографии, которые ты видел там в другой комнате, делать мне выставки, делать мне книги. Просто никто не знает, что это работа. Это – работа, работа – не деньги. То есть деньги надо, но для меня сейчас главное – вот эта своя частота, где у меня получаются фотографии, где у меня получаются стихи, где я общаюсь с живыми и с ушедшими, которые для меня живы, потому что я с ними никогда не общался при жизни. Анри Картье-Брессон, Геннадий Николаевич Айги. Вот это класс, вот ради этого стоит жить.

13912387_1058756564214087_2825917434921622723_n– Если сравнивать тебя с великими – я бы сравнил тебя с Чеховым. Тут и внешнее сходство, и агарофилия, любовь к открытым пространствам, когда нужен весь мир, а не цифры, квадратные метры, условные единицы. Ты «прикуриваешь от звезды». И внимание к деталям опять же. А сам бы ты с кем себя сравнил?

– Мне очень нравится у Чехова дача – в Крыму, в Гурзуфе, я езжу туда, сажусь на лавку и смотрю на эти волны. Сам бы я себя не знаю, с кем сравнил, надо подумать. То есть я всё-таки в первую очередь фотограф, а фотограф это как раз такая очень подвижная история. Я думаю фотоаппаратом, я думаю глазами, я думаю ногами, я стараюсь одеваться так, чтобы мне было удобно на съёмке – сесть там на карачки, залезть куда-то, если позволяют возможности. Скорее всего, я фотограф, но уже не Роберт Капа, великий военный аферист, который прошёл несколько войн и все-таки подорвался на мине, – я, скорее, Робер Дуано. Ты его точно знаешь, это великий француз из великого времени – вот это моё время. Там нет ничего экстремального, никакой войны, хотя он и войну застал, а просто красивая и спокойная жизнь. Жизнь на улице, цирк на улице, любовь, какие-то интерьеры, кошки, люди. Я вот здесь живу, это мой Нижний Новгород такой. Я и снимаю его таким, если ты заметил – может быть, у нас немного по-другому одеты, другие дома, но в целом всё так же.

Так что, наверно, на сегодняшний день я такой персонаж, как Робер Дуано, французский фотограф, проживающий в 50-е годы. Вот эти мои «Поцелуи» из «Легко ли быть молодым» – наверно, я от него оттолкнулся в своё время. А из писателей – я всё тот же Хемингуэй, «Старик и море», ничего больше. Наверно, всё-таки не совсем Чехов – разве что если дачу мне в Крыму дадут, то я буду Чеховым.

431035_242510525838699_422430173_n– Будет ли шестая книга? О чём? Чем она будет отличаться от предыдущих?

– Сейчас я не занимаюсь конкретно книгой, я пытаюсь найти себя нового в писаниях своих, в фотографиях. Я просто нарабатываю материал. Честно говоря, пора мне уже начать абсорбировать, потому что я каждый день что-то пишу, и делается это совершенно никуда. Надо это всё собрать. У меня есть некий книжный  стандарт, какое-то соотношение сторон – 200 текстов, 100 фотографий. Я пытаюсь поднять тонус или градус книги чуть-чуть в сторону счастья, взрослого счастья, но это непросто. Хочется лёгкости, как в первой книге: «Застегнул ширинку, а там – весна», понимаешь? Или там «Не 90, не 60, не 90 – просто с ней хорошо». А так сейчас не получается. Вот хочется какой-то новой легкости. Поэтому с книгой я не спешу, наверно, следующий год у меня будет посвящен ей. В этом году у меня денег не будет на книги, потому что выставки всё-таки много стоят.

Внешне книга сильно отличаться не будет – я нашёл эту свою акустическую фотографию и пока ей придерживаюсь. Я ищу какие-то маленькие нюансы, чтобы усилить вот это третье пространство, которое фотография и текст, стыкуясь между собой, дают. Вот я пытаюсь это сделать. И книги ведут себя очень интересно. Последняя книга «Быть», например, не пустила обнажёнку. Она пустила только одну фотографию, и то она так развернулась, что обнажёнке пришлось перейти на другую страницу, где было написано: «Любовь не главное, пока секс – приключение». И она встала прямо как надо, железно. В общем, такие штуки случаются. У книг своя жизнь, от нас не зависящая.

17457608_1300371933385881_5732490218712647943_n– А выставки новые у нас в Нижнем будут?

– Сейчас я как раз готовлюсь к выставке «Мастерская»,  той, которая откроется 3 августа в FUTURO. Это будет такая большая выставка, в которой я покажу портреты художников, покажу свои натюрморты, снятые в мастерских, с их светом. Покажу отношения художника к модели – вот эта женская история будет внутри. И параллельно будут выставляться мои друзья-художники, то есть они будут показывать свои картины и, возможно, инсталляции из мастерских. Ну и, может быть, какие-то тексты повешу, не знаю. Это должно быть интересно.

Для меня мастерская – это как для верующего храм. Я шесть лет этим занимаюсь, изучаю, погружаюсь, пробую визуально сформулировать. Мне хочется, чтобы люди приезжали в Нижний и говорили: «Эх, как вы тут живёте!» Часто люди смотрят мои фотографии в мастерских и говорят: «Ну ничего себе, как у вас ребята живут!» Хотя там стены облезлые, потолки рушатся, но какая-то история с пространством всё-таки происходит. И это мне нравится. Так живёт какой-то свет, какие-то мысли. Это важная составляющая моей жизни. Это и общение, хотя мы молчим, каждый делает своё.

1150226_490692297687186_725613381_nНе помню, где я прочитал совсем недавно в фейсбуке – Джон Кеннеди посетил базу НАСА и первым делом встретил там человека-уборщика. Он спросил его: «А чем вы тут занимаетесь?» – «Вот помогаю людям в космос улетать». Уборщик говорит! Настолько это интересно – меня, конечно, это сильно удивило и обрадовало. Очень много интересных мелочей, и с возрастом ты их начинаешь больше замечать. То есть сначала ты видишь какие-то общие вещи, а потом вдруг – раз! – и какой-то фрагментик заметил, и целая история разворачивается.

Я очень хочу делать фотографии, которые бы рассказывали. Ну, собственно, это Миша Вайнштейн спросил у Джо Завинула, великого музыканта, которого он привозил: «Джо, а чем ваша музыка отличается от музыки других музыкантов?» – «Все играют, а мы рассказываем». Вот я очень хочу делать такие фотографии, потому что все фотографируют, а я рассказываю.

12375310_917604178329327_2532134735098626883_oБеседовал: Максим Алёшин

Фотографии предоставлены героем повествования.