Илья Ластов. Настоящая легенда Нижнего Новгорода С ним я познакомился на фестивале брейк-данса «Колобок» страшно сказать, сколько лет назад. Внушительных габаритов парень танцевал зажигательный ультрасовременный танец. Номер, задуманный скорее как юмористический, был очень сложным технически. По окончании его зал взорвался аплодисментами. Уже в то время Илья Ластов был человеком, в котором высочайший профессионализм сочетается с изрядной долей самоиронии.

– Илья, ты был самым популярным телеведущим Нижнего Новгорода. Да по сути, им и остался: местная медийная среда, как ни старалась, не смогла породить никого, кто хоть вполовину достиг бы такого успеха на телевизионном поприще…
– Пока не смогла, согласен…
– Расскажи, пожалуйста, сколько лет ты проработал на нижегородском телевидении?
– Легко. В 89-м году был мой первый эфир, а последний мой эфир был в 2002 году, как раз перед Новым годом… То есть 15 декабря 1989 года я начал работать, а 15 декабря 2002 года закончил. Получается, 13 лет. Целая жизнь, можно сказать.
– А как тебя вообще занесло на наше телевидение, как тебе удалось туда просочиться? Кстати, кто ты по образованию?
– Образование у меня, как у любого культурного и очень популярного человека, естественно, техническое, это Нижегородский политех. Конечно же, автомобильный факультет. Почему «конечно же» – если говорить про нижегородцев, таких более-менее известных, то очень многие из них в свое время учились на автомобильном факультете политеха. Например, Алексей «Полковник» Хрынов, мой ближайший друг, мы с ним поступили в один год на один и тот же факультет, то есть мы «автомобилисты». Вместе с ним мы и начали, собственно говоря, работать – именно работать, не участвовать, а работать, – в театре эстрадных миниатюр АМФ. Почему работать? Да потому что то, что мы делали, это действительно была работа, мы гораздо меньше учились, чем работали в театре. Наши педагоги, которые быстро поняли, что мы практически не учимся, не выгоняли нас по одной простой причине: уже тогда они были нашими большими поклонниками. Наши профессоры, к которым мы с грустными лицами приходили, как правило, через два месяца после окончания сессии на пересдачу, с улыбкой начинали спрашивать по предмету, а буквально через 20 секунд уже интересовались, когда у нас следующий спектакль, как бы им попасть на хорошие места, потому что их жены и дети очень хотели попасть на наши мероприятия.
Если кто-то, может быть, не понимает – шли 1982–87 годы, еще не было никакой даже перестройки, и те представления, которые мы делали в политехе, это по нынешним временам, как если бы воскресший Майкл Джексон дал свой первый концерт в НН. По уровню и по качеству исполнения это было примерно то же самое. Сказать, что зал политеха был битком набит, – не сказать ничего, там реально было что-то умопомрачительное, сравнимое, может быть, с театром на Таганке времен Высоцкого. Шум был примерно вот такой же. Это я, собственно, к чему веду – после этого мы не расстались с жанром и, окончив институт, стали участвовать во всяких юморинах в Кремлевском дворце. Если кто-то помнит, были такие фестивали юмора и сатиры в конце восьмидесятых, и проводились они на первое апреля.
Я помню, у нас тогда был номер: я пародировал Горбачева. В 88-м году, по-моему, кто-то первый – не помню уже, кто это был, Хазанов или кто-то другой, – изобразил Горбачева. Это показали по телевизору, и это обозначало, что, значит, можно! А у нас давно уже был готов номер с Горбачевым, просто мы не знали, можно его показывать или нас посадят в тюрьму. Вот скажи нынешнему поколению, что за то, что ты покажешь Путина, тебя посадят в тюрьму… А раньше это было как не фиг делать! В общем, мы выступали на этой юморине, у нас был очень смешной номер на самом деле, и этот концерт снимало нижегородское телевидение, директором которого тогда был Георгий Сергеевич Молокин. Георгий Сергеевич посмотрел номер и сказал Владимиру Лапырину: ты все ищешь молодых и талантливых ребят, посмотри вот этих… Я еще тогда толстый был, смешной, весил килограммов 150, да к тому же что-то изображал… Это действительно было забавно. И как-то они нашли мой телефон, Лапырин мне позвонил и говорит: вот, Илья, хотели бы с вами встретиться… А тогда попасть на телевидение – это как сейчас на Марс слетать, проще говоря, импосибл, невозможно.
И тут тебя зовут, а ты всеми мечтами в театре, в кино… А телевидение ведь, собственно говоря, и есть синтез кино и театра. Это сейчас телевидение лоховство дешевое, а тогда это была серьезная возможность проявить себя. Это был абсолютный такой фейерверк возможностей. У них была очень забавная передача, перестройка ведь тогда уже началась – «Пятый угол». И как-то так получилось, что ведущий этой передачи куда-то поехал и встал вопрос с ведущим. И вот этот ведущий, прощаясь, говорит Лапырину: а чего ты ищешь, вон смотри, у тебя какой смешной чувак есть. Это меня он имел в виду, я тогда действительно был смешным, толстым и смешным. Владимир Викторович решил попробовать, и через две недели я уже был ведущим целой передачи (!) на целом телевидении (!), и меня показывали по телевизору. Это было невозможно! Вот так, собственно говоря, я и попал на телевидение. Уже книгу можно начинать писать. Нет, не книгу даже – кино нужно снимать! Художественное!
– Был такой период, когда ты считал тех, у кого брал интервью? Скольких примерно человек ты приглашал в свое шоу?
– Не считал, но примерно 250 человек, плюс-минус!
– Зная, что ты очень ответственный и организованный человек, я могу попросить тебя вспомнить их имена?
– Всех?! Нет, если надо, если задаться целью, то могу и вспомнить. Но вот если говорить про самых ярких и интересных, то это, безусловно, Горбачев, это Новодворская, это Юрский, безусловно… Ну, из таких, что вот врезались в память… Отдельный вопрос – почему врезались. Это Шифрин Ефим… Знаешь, я себя всю жизнь, как говорил тот же Юрский в «Место встречи изменить нельзя», «считал человеком неглупым и практическим». Мне казалось, что я разбираюсь в людях. И когда я шел на интервью с Шифриным, то думал: ну что такое, какой-то дешевый клоун, буду брать у него интервью свысока… А минут через пять просто начал сходить с ума, потому что это один из самых умных, тонких, толковых и абсолютно блестящего ума собеседников. Это что-то удивительное! Вот это как-то не заметно, не видно по его выступлениям, но в общении это именно такого уровня человек. Потом – безусловно! – Григорий Горин, с которым мы провели целый день. Ой, какой он был гениальный человек, просто гениальный, абсолютно гениальный!..
Ну, то есть из совсем вот крутых, наверное, вот эти… А так-то… Кого только не было, кого только не было… Да все были! И Янковский, безусловно, Янковский был такой красавец, ой, какой красавец! Лимонов, великий русский писатель. Он, конечно, все время говорит о политике, но он великий русский писатель.
– А про забавные случаи, какие-то курьезы, наиболее скандальные и запомнившиеся интервью расскажи, пожалуйста, Илья…
– Забавные случаи, конечно, тоже были. Например, когда приехал Горбачев, это уже был 96-й год, и он, естественно, уже не был президентом. Я прихожу на работу и спрашиваю: где Горбачев? «Гримируется», – говорят мне. И вот я пошел представиться, сказать, во сколько начинаем, какие примерно вопросы, какой формат у нашей программы и т. д. Иду и думаю – ну, там сейчас ФСО, охрана, вертолеты за окнами летают. Это ведь как если бы сейчас приехал Барак Обама: тогда еще не было такого понятия – «отставной президент», Горбачев был как сейчас Путин.
Подошел к гримерке – никого рядом. Ну ладно, думаю, наверно, все внутри. Открываю дверь – в комнате никого! Стоит наш гример Света и кого-то красит, я смотрю в зеркало и вижу, что это Горбачев. Подхожу поближе и представляюсь: «Здравствуйте, меня зовут Илья!» Горбачев подымает голову и говорит (Ластов имитирует южный выговор экс-президента): «Михаил!» Это было гениально!
Потом, значит, был у нас забавный случай, когда мы с Сашей Блудышевым сбежали с одного интервью. Редкий случай, когда интервью сорвалось не по вине приглашенного…
– А по вашей?
– Ну как по нашей… Есть такая певица Лариса Долина, и вот мы как-то приехали к ней – тогда если артист не мог прийти в нашу студию по каким-то причинам, у нас был выездной вариант: мы брали три камеры, какую-то выгородку нехитрую и, собственно говоря, садились делать то же самое. И, значит, что-то долго мы ее ждали: час ждем, два, два с половиной… У нас давно все готово: операторы, осветители, вся наша компания… Наконец, мы слышим ее громкий, на мой взгляд, ужасный голос: «Ну, где эти клоуны, я надеюсь, вы их предупредили, что про джаз я не говорю? И что у них на все про все 15 минут?»
И вот эта интонация, такая пошлая, бессмысленная, бездарная нас добила. Я посмотрел на Сашу, Саша посмотрел на меня, и мы поняли друг друга без слов: давай, Саша, бежим! Мы собрали вещи и попросту сбежали!
И еще одно интервью, которое не состоялось по моей вине, – это Михаил Круг. Я сейчас, наверно, обижу чувства многих ваших читателей, но я не являюсь поклонником Круга, хотя песня «Владимирский централ», безусловно, хитовая и в чем-то даже прекрасная… Значит, садимся мы с Кругом – хорошо, что это был не прямой эфир, а запись, – а мне его и спрашивать-то не о чем. Я его и знаю-то мало совсем: ну, знаю, что он поет про тяжелую жизнь заключенных, туда-сюда. А у Круга, знаете, цепочка на шее толщиной сантиметра три, и вообще он весь в золоте… И чуть ли не первым вопросом было: «Вот, Михаил, вы поете, как тяжело заключенным, а сами в таком прикиде, на вас золота килограммов пять». Видимо, по моей интонации Круг понял, что я не являюсь его большим поклонником, и говорит: «Знаете что, давайте лучше поговорим за культуру, за искусство…» Именно в этой формулировке лагерного типа – «за искусство». Я тоже, понимаешь, начинаю закипать и отвечаю: «Вы знаете, Михаил, а у меня к вам нет вопросов ни за культуру, ни за искусство». – «Так может, тогда расстанемся по-хорошему?», – предлагает Круг. Мы отстегиваем петлички и, практически не прощаясь, расходимся.
Забавного еще много чего было, но это самые яркие такие истории, которые заслуживают названия – байка.
– Мне довелось наблюдать, как ты работал на телевидении, какая ошеломляющая у тебя работоспособность. Ты сам все монтировал, причем делал это ну просто с ошеломляющей скоростью. Откуда такая работоспособность?
– Да, тогда еще можно было курить… В монтажке. Да, сам монтировал, и не потому, что я умею это делать лучше других. Просто за такое количество времени смонтировать столько материала мог только я по той простой причине, что если бы я стал объяснять кому-то что и как нужно делать, у меня бы ушло в четыре раза больше времени на весь этот процесс. А это было нереально, это было невозможно. И поэтому я все делал сам. Время было такое…
– Я видел совсем недавно, как ты снимал какой-то сюжет возле банка. Ты все так же рвешь и мечешь…
– Скажем так, мастерство с годами не исчезает. Тогда было такое время, и возраст был как раз такой… Вот это все совпало: молодость и свобода. Тогда действительно была свобода, я думаю, что это чуть ли не единственный был период с 88-го по 2002-й, почти 15 лет абсолютной свободы! Я думаю, такого в истории России не было никогда! То есть не то что были периоды, где свободы было меньше, – просто НИКОГДА! Во всей истории России! И мы попадаем в эти 15 лет в самом работоспособном состоянии, и при этом нам дают практически на откуп телевидение, камеры, эфир – сколько хочешь. Я как-то пытался посчитать, сколько мы давали продукта, и не смог. Если считать с прямым эфиром, то мы делали видеоканал «Понедельник» – условно говоря, с 17 до 24 часов, минус кино, то есть часа 4 мы в эфире проводили. И в другие дни мы тоже участвовали: значит, примерно пять часов в неделю мы делали оригинального эфира, прямо оригинального, на своих съемках, на своих интервью, на своих монтажах, на своих каких-то шутках, идеях… Пять часов! И это длилось, мягко говоря, не один год – если уж так совсем по чесноку, это длилось с 91-го по 97-й – шесть лет! Шесть лет в таком режиме, и на все хватало сил, даже на личную жизнь, причем достаточно бурную.
Ну, потому что вот это абсолютно удивительное ощущение свободы летало в воздухе. Когда ты не грузишь вагоны и не сидишь за чертежной доской (я же все-таки какой-никакой инженер, инженер-конструктор по образованию), а занимаешься тем, что тебе нравится, чистейшим творчеством в ситуации абсолютной свободы! Никаких тебе худсоветов, никаких рекомендаций, все, что ты придумал, сам и реализовываешь.
И нижегородское телевидение, легендарное ННТВ было самым популярным, никакие там «Первые каналы» близко не стояли, ты мог делать все, что хотел, и это выходило в самый прайм-тайм.
Почему, собственно говоря, и достаточно быстро пришла такая популярность – не потому, что мы такие крутые (хотя и это тоже), а потому, что прецедента не было. Это дало просто сногсшибательный результат! Я был первым продюсером, не в стране, конечно (тогда уже были другие люди, Айзеншпис и так далее), а здесь, у нас. У меня был абсолютно продюсерский подход. Вместе с Блудышевым мы вкладывали много сил в накачивание собственной популярности. «Саша, – говорю я ему как-то, – чтобы нам здесь нормально жилось, нужно становиться звездами. Потому что здесь такого института нет». Саша, конечно, поддержал: да, ладно, давай становиться… И мы начали над этим очень плотно работать.
– Немного сменим тему. Я помню тебя на фестивале брейк-данса «Колобок» в 86-м, кажется, году. Тогда ты выглядел, мягко говоря, несколько иначе. Мне, человеку, который никак не может справиться с лишним весом, очень интересно узнать, что ты делаешь для того, чтобы быть таким подтянутым?
– Ты знаешь, единственное, в чем я могу быть экспертом – ибо насчет телевидения, политического и любого другого консалтинга у кого-то могут быть сомнения, да я и сам с иронией смотрю на свои псевдопрофессиональные возможности, – это, безусловно, в вопросах похудения! Про это я знаю все, потому что нет ничего такого, что я на себе бы не испытал, от голодовок до Гербалайфа: иглоукалывания, гипнозы, тайские таблетки, истязания себя спортом, кремлевские диеты, они же белковые, чисто растительные диеты, раздельное питание и т. д. и т. п.
Впервые, значит, я сбросил вес в 88-м году, я тогда окончил институт и весил ни много ни мало 160 килограммов. Для понимания – я не мог, например, пойти в кинотеатр, потому что не умещался в кресле, и в театре я несколько лет не был по той же самой причине. И вот тогда – видимо, это было связано еще с какими-то романтическими отношениями – я решил, что всё, хватит, я бросаю есть. Экзамены, значит, я сдал, диплом получил, и до работы было еще какое-то время. И вот я перестал куда бы то ни было ходить и просто бросил есть. Кроме того, я истязал себя по два раза в день напряженными и интенсивными тренировками: утром делал час зарядку, а ночью выходил во двор, там была хоккейная коробка, и там тоже истязал себя еще час. В итоге я за 40 дней – ровно 40 дней я не ел и пил только воду, никаких там соков, ничего – похудел до 105 килограммов и влез в костюм отца. Я был где-то 52 размера после 68-70-го размера. Как я тогда не умер – это вообще загадка, мне просто-напросто повезло с генами, здоровья хватило. Это же чистой воды сумасшествие, так себя изводить. Но умереть я в итоге не умер, а надел отцовский костюм и пошел в политех, где вся моя жизнь и проходила, потому что всё – и театр, и друзья, – все-все было там. И вот ради этого, конечно, стоило все это затевать, потому что это непередаваемое ощущение, когда ты идешь, а твои ближайшие друзья проходят мимо тебя, не узнавая. Ты им говоришь: «Привет», – а они поворачиваются и идут дальше, не понимая, с кем они только что поздоровались. Вот ради этой минуты стоило терпеть все лишения. И когда ты, наконец, говоришь им: «Да вы что, это же я, Илья!» – тут уж чуть ли не падение в обморок. «Илья?! Не может быть!» Это была фантастика! Потом я, естественно, поправился, потом опять похудел… Минимальный мой вес был в 1993 году – 77 килограммов! Сейчас 90, но, я считаю, это тоже неплохо.
– Борьба с весом продолжается?
– Она продолжается, и я в этой борьбе уже не уступлю! Теперь я не упущу ничего: знаешь, бывает, что тут где-то расслабился, тут где-то выпил немножко, про спорт забыл… Через два месяца десяточка лишняя уже висит, поэтому лучше уж не допускать такого. Теперь я этому недугу не дам себя победить никогда! Буду идти только вниз, только вниз! Такая история.
– Расскажи, чем ты сейчас живешь, дышишь?
– Главное, чем я сейчас занимаюсь, это семья! Это маленький Андрюша, которому сейчас восемь с половиной лет, и маленькая девочка Анна, которой сейчас семь с половиной, но месяцев. Вот это главное, что меня действительно торкает, вштыривает и по большому счету действительно интересует! Все остальное – хобби!
– Не планируешь вернуться в ящик?
– Ты знаешь, мое место занято. Долгие годы я считал – нет, я к себе отношусь критично и более-менее на самом деле разумно, – но я знал, что я энергетически очень интересный телевизионный персонаж, это правда. И пока не появился Ваня Ургант, мне казалось, что никто не мог меня переплюнуть, никто – ни Угольников, ни, боже упаси, Якубович. А когда пришел Иван Андреевич Ургант, я успокоился, потому что увидел – появился человек, который во всем лучше меня: талантливей, остроумней, толковей, этичнее и телевизионнее. Это такой абсолют, и я понял, что мне больше не нужно стремиться в телевизор, потому что уж если быть, то быть первым. Было время, когда я был лучшим, лучшим в стране – это безусловно, это факт. А когда ты будешь идти, а кто-то у тебя за спиной будет говорить: ну да, неплохо, но до Урганта, конечно, далеко… Ну и на хера это все? Так что в этом плане я успокоился…Ну что, прекрасная точка?!
– Да, супер! Спасибо, Илья!