Моя бабушка обладала бесценным даром – умением ни при каких обстоятельствах не выходить из себя; обида, гнев, раздражение – эти эмоции совершенно не читались на её стареньком светлом лице. Мне, к сожалению, этот редкий дар не передался – я раздражаюсь даже чаще, чем думаю о сексе (а мужчины, как известно, думают о сексе каждые 7 секунд). Не знаю, как это у неё выходило – подростком я даже думал, что это какой-то изъян нервной системы; более примитивная нервная организация, что ли. Она не сдерживалась, не работала над собой – ей просто это было не свойственно; казалось, она элементарно не умела сердиться. Бабушка не только ни разу никого не шлёпнула – хотя мы частенько этого заслуживали, – я никогда не слышал от неё грубого слова, даже в ответ на грубость, даже когда мы, по свойственной многим подросткам глупости, в штыки воспринимали её опеку и заботу. Единственное, что она могла, – это попытаться нас усовестить:
– Почему ты говоришь таким тоном?
– А что, я не могу рассердиться?! Я же не виноват, что меня это раздражает…
– А вот меня почему-то, – смеясь, отвечала бабушка, – ничего не раздражает.
– Вот и радуйся, тебе повезло, ты даже не понимаешь, что это такое.

Бабушке везло, да. Например, ей очень повезло с мужем – умный, весёлый, из интеллигентной ленинградской семьи, он души не чаял в дочках, обожал и заваливал подарками жену, ни разу в жизни ни на кого не повысил голос и хохотал до упаду, читая своих любимых Ильфа и Петрова и Булгакова. С карьерой у него тоже складывалось всё прекрасно. Я вырос в атмосфере культа личности моего дедушки, несмотря на то, что он умер за 20 лет до моего рождения. Единственным его недостатком было больное сердце, из-за которого идеальным мужем и отцом он успел пробыть совсем недолго. Овдовев в совсем молодом возрасте, бабушка больше не вышла замуж.
***
– Тамар, – зовут бабушку в кабинет, – тебе твои малявки звонят. Реву-у-ут!..
Бабушка бежит к телефону – моя 4-летняя мама, которую бабушка научила звонить себе на работу, рыдает в трубку:
– Мам, Света плачет!
– Почему она плачет, что с ней?
– Я не знаю!
– А ты почему плачешь?
– А я на Свету смотрю и плачу…
Уже спустя какое-то время бабушка смогла найти няню для своих девчонок четырех и двух лет, до этого приходилось оставлять их дома одних – детсад в этом совсем молодом рабочем посёлке, куда дедушку с бабушкой распределили после института, был переполнен, мест не было. Бабушка смогла обеспечить дочерям счастливое детство – она закатывала им пышные дни рождения, каждый год они отдыхали на море, у них были джинсы и кожаные куртки, обе поступили в вузы. И, конечно, как и все, кому с детства всё подносилось на блюдечке, они выросли совсем неприспособленными к жизни и плохо разбирающимися в людях.

Мама рассказывала мне историю (в которую, если честно, я не очень-то верил) о том, как один раз за всю свою долгую жизнь бабушка «сорвалась». В тот день она пришла с работы после второй смены, уставшая, голодная. «Ой, прости, я забыла курицу разморозить!» – мама оторвала глаза от книжки и, увидев, что бабушка, как всегда, не сердится, вернулась к чтению. – «Ну, что ж поделать!» – вздохнула бабушка, вытащила курицу из морозилки и старым, плохо наточенным ножом принялась её разделывать. Борьба с курицей продолжалась долго, обледенелая русская хохлатая не желала сдаваться. И вдруг мама заметила, что бабушка плачет – худенькая, еще молодая женщина, которой совсем некому помочь, которая одна за всё отвечает, плачет, потому что не может справиться с этой проклятой курицей. «Господи, как же я устала!» – крикнула бабушка и швырнула курицу в мусорное ведро. Потом присела на стул, посмотрела на перепуганную маму и улыбнулась. «Кол с минусом нужно мне поставить за такое поведение! Ничего, у нас есть еще одна курица».

Второй раз фразу «Как же я устала!» она произнесла примерно спустя 50 лет, за год до смерти. Идя ко сну, думая, что я сплю и не слышу, она опять сказала «Господи, как же я устала! Пора мне на покой». Я немного удивился и подумал, что, наверно, мне послышалось. Из бабушки энергия всегда била через край. В 70 лет она лазила на деревья, собирая черешню – исключительно ради удовольствия. Она играла в прятки с внуками, рассказывала им сказки, читала книжки, подготавливала к школе. Готовила на целую ораву ежедневно первое, второе и компот. Пекла самые вкусные пирожки в мире, которые даже близко не удалось потом повторить никому в нашей большой семье. Лепила вареники сотнями. Колола дрова. Придерживая старенькие очки с одной дужкой, читала Моэма и Голсуорси. Терпела хамство младшего зятя, который жил в её доме и которого она, как любого лодыря-неудачника, раздражала своей неуемной деятельностью и веселостью. Я никогда не забуду поразительную, светлую, небесную улыбку, с которой бабушка рассказывала о своем прошлом, – а счастливее всего эта улыбка была при воспоминании о том недолгом времени, когда они с мужем жили в какой-то мифологической Комиссаровке, на 4/1 бис, и каждый день у них были гости, и девочки, совсем крошки, заливались смехом, когда папа читал им книжки, – как будто понимали юмор Ильфа и Петрова.

Умерла бабушка так же просто и необременительно для окружающих, как и жила. В тот последний день своей последней зимы она умудрялась даже шутить. «Ни в коем случае! Где мой лечащий врач?!» – с наигранным возмущением сказала она брату, предложившему ей помочь добраться до туалета. «Лечащий врач», то есть моя мама, так потом рассказывала об этой такой «простой» смерти: «Она просто дышала часто-часто, уже не вдыхая, а только выдыхая. Вот так выдыхала, выдыхала – и всё выдохнула».

Действительно, что может быть проще?..

 

Максим Алёшин