Таня хлопнула дверью, крикнула в нее, закрытую: «Да как так можно?!» и, разозленная, уткнулась в ноутбук. Ее бесило все, буквально все, что делал Егор, а точнее, то, что он не делал. Не работал, не улыбался, не шутил. Он лежал на диване, распространяя вокруг себя серую тоску, и Таня  в какой-то момент почувствовала, что больше не может находиться с ним рядом. Что придвинься к нему еще на сантиметр – засосет.

#cемьсмертныхгреховвотношениях

Таня хлопнула дверью, крикнула в нее, закрытую: «Да как так можно?!» и, разозленная, уткнулась в ноутбук. Ее бесило все, буквально все, что делал Егор, а точнее, то, что он не делал. Не работал, не улыбался, не шутил. Он лежал на диване, распространяя вокруг себя серую тоску, и Таня  в какой-то момент почувствовала, что больше не может находиться с ним рядом. Что придвинься к нему еще на сантиметр – засосет.

Они познакомились на выставке – да, иногда любовь может завязаться вот так, по-книжному. Он смотрел на нее с восхищением. Просто смотрел, не в силах подойти. Таня тогда решила: она настолько поразила этого молодого человека своей живостью и красотой, что он боится заговорить с ней и получить отказ. Собственно, Егор и правда боялся. Но не потому, что Таня была бесконечно жива и безапелляционно красива. Он просто боялся знакомиться с девушками, каким бы они ни были. Поэтому «Привет, как дела?» произнесла Таня. А Егор сказал: «Привет, хорошо».

Потому уже Таня поняла, что Егор соврал. Вернее, как. Его дела с общечеловеческой точки зрения действительно шли хорошо: он работал дизайнером в компании своего троюродного брата, писал стихи и ходил на выставки. Но Егор был уверен, что на самом-то деле дела – плохо. Что в компании все нестабильно, что стихи его никогда не издадут, а выставки – наглядная демонстрация того, что человечество идет к ментальной, культурологической и физической гибели. Стихи, кстати, не издавали. Не потому, что плохие, а потому, что Егор их никогда не предлагал ни одному издательству – опять же, боясь отказа.

Зато он писал стихи Тане. И читал их ей. И Таня говорила, что он похож на раннего Пушкина (тактично умалчивая, что похож он лишь невыверенностью рифм, ибо ранний Пушкин – это Пушкин, когда ему было 13 лет). Ей нравилось вдохновлять и зажигать мрачного гения. Нравилось тормошить его, вызывать на его лице отсвет улыбки и блеск благодарности в глазах.

— Спасибо, Танюш, – говорил Егор. – С тобой мне легче жить.

Таня сама не поняла, когда мрачность Егора начала ее бесить. Наверное, она просто наигралась. Утешать, успокаивать и вдохновлять интересно в первые полгода отношений. А потом, только если утешение нужно по делу. А когда вытаскивать человека из болота уныния приходится по три раза в час, это раздражает.

— Наташ, ты представляешь? – жаловалась она подруге. – Он говорит, давай из города уезжать. Говорит, раз Донецк бомбят, то и наш город тоже бомбить будут, надо прятаться в лесу. Наташ, он серьезно! Ну какой лес, у меня ипотека не выплачена! – дело было в самом разгаре украинских событий, которые Егор впитывал жадно, изучая все возможные сайты – и «наши», и «вражеские».

Он словно оживал во время катаклизмов: начинал много рассуждать о том, как, когда и каким образом сгинет этот мир или отдельно взятый город, и глаза его при этом загорались азартом. Если же на политическом и экономическом небосклоне устанавливалось относительное затишье, Егор начинал ныть на бытовые темы: дом развалится, работа потеряется, он заболеет и умрет.

— И вроде бросить его жалко, — говорила Таня подруге Наташке, — он же без меня совсем с тоски помрет.

— А  с ним ты помрешь, — отвечала Наташка.

— Ну так-то да, — соглашалась Таня.

Ее прорвало на спортсменах-олимпийцах. Казалось бы, какое Тане дело до олимпийцев, она ни разу в жизни не интересовалась спортом и даже не знала, что на 2016 год назначена Олимпиада. Но когда Егор завел свою тягучую, нудную, полную беспросветной серости волынку о том, что мир перестал с нами считаться, что это конец профессионального спорта в России, что останутся только дедушки-физкультурники, Таня не выдержала. Вскочила с дивана, хлопнула дверью, крикнула:

— Да как так можно?! – вкладывая в короткое «так» миллион смыслов: как можно жить в болоте тоски, как можно во всем выискивать только плохое, как можно наслаждаться собственными страданиями, как можно изводить себя и других нытьем, как можно постоянно бояться, что с тобой случится что-то страшное, как она вообще могла убить рядом с ним несколько лет своей жизни и дарить, дарить, дарить ему радость, получая взамен лишь редкий отсвет улыбки.

— Я ухожу, Егор, — сказала ему.

— Я всегда чувствовал, что ты меня бросишь, — трагически вздохнул он.

 

Светлана Иконникова